Обзор сайта


Партнеры проекта
Торговый портал TATET.ua
Платформа магазинов TATET.net
Мир путешествий с way2way

Опрос

Нужно ли удалить граффити в Припяти?:

Живая легенда мертвого города

Любовь Ковалевская малоизвестный известный человек — такой вот парадокс. Имя ее у многих на слуху в связи с аварией на Чернобыльской АЭС. «Это та самая журналистка, — говорят обычно, — что предсказала аварию за месяц до аварии». И это почти правда. А малоизвестная потому, что это первое за девять лет интервью, которое она согласилась дать коллеге-журналисту, и в котором рассказывает не только об аварии, но и о себе.

— Люба, давай наш разговор выстроим хронологически последовательно: город Припять, работа, статья в «Лiтературнiй Українi», авария, после аварии и так далее...

— Что там первое? Припять... Небольшой, компактный город. Поистине интернациональный — 164 национальности. Гостиницы, спортивные залы, бассейны — все это новое, современное, база для приема иностранцев. Образцово-показательный город. С одной стороны, город маленький, все друг друга знают, а с другой — чтобы жизнь не закисала, в городе проводили огромное количество концертов, спортивных соревнований. В Припяти люди ходили даже на поэтические вечера, когда мода на них уже везде прошла.

— Атомная станция рядом — это чувствовалось в городе?

— В отрицательном смысле — конечно, нет. Мы все были уверены, мы твердо знали, что атомная станция — чистое производство. Когда я увидела впервые станцию, это впечатляет: огромное, сложное сооружение, колоссальная территория. А внутри понравилось еще больше — чистота, белые костюмы... Люди гордились тем, что работают на атомной станции.

— Мне приходилось разговаривать с теми, кто строил станцию... Много всякого рассказывали. Что ты знаешь о строительстве?

— Начну не со строительства, а с газеты. В Припяти я начинала преподавателем литературы в школе. Потом перешла в газету, которая называлась «Трибуна энергетика» и принадлежала управлению строительством Чернобыльской АЭС. Образование у меня филологическое, я в жизни не сталкивалась ни с каким производством. Но с другой стороны, это даже хорошо, что ты ничего не знаешь, значит, надо учиться. Первый год в газете — это год изучения... Огромное количество гостовских инструкций по строительству — то есть как должно быть, как строить по правилам. Я их все прочла, я их изучила. А потом стала смотреть, что есть на самом деле. Приходишь на стройку, разговариваешь с бригадирами, и первое, что они говорят журналисту: «Вот пришла конструкция , но не по размеру. Ее надо доводить». Что такое довести бетонную плиту, например? Это не просто мастера, это гениальные изобретатели! Они доделывали все. Они изобретали приспособления для бесконечных доработок. Это вообще особенность нашей страны: лепить из дерьма пулю... Заказчик строительства — атомная станция. От нее свои кураторы, свои контролеры. Но и они люди подневольные, потому что давили сроки, а значит, на многое закрывали глаза. А строители строили из того, что получали... Единственная конструкция была идеальна по ГОСТу и сработана безукоризненно — социалистическая система.

Некомплектность — вот была настоящая болезнь строительства. Либо надо было ждать полной доставки, но существуют утвержденные планы, графики, сроки. Либо самим на месте что-то изобретать, изворачиваться, вертеться, доводить — таких терминов не знает ни одна строительная индустрия в мире... Стройку буквально гнали, ускоряли. Третий и четвертый блоки строились по доработанному — опять это словечко! — проекту. Самым плохим, кстати, считался второй. Когда рванул четвертый блок, для специалистов местных это была неожиданность: почему четвертый, а не второй?!

— И что же, никто об этом не писал?

— В то время все журналисты писали либо со слов специалистов, либо пользовались нашей газетой. То есть это была абсолютно вторичная информация. Приехал из Киева или Москвы корифей, опытной рукой столичного доки полистал подшивку, снял пенку и уехал... Я только сегодня понимаю, что такой школы, какую журналист получает в многотиражке, он не получит нигде. У такой газеты мало читателей, но все они специалисты, им очки не вотрешь, не соврешь ни на крошку — тут же заметят. Конечно, журналист не обязан знать производство на уровне инженера, но понимать, что инженер говорит, — обязательно. Очень многие столичные журналисты, дословно записывая разговор со специалистом, скажем, атомной станции, часто просто не понимают, что стоит за этими словами. А отсюда не понимают — что и о чем пишут...

— А на каком этапе ты стала понимать? Как ты к той статье подошла?

— Когда стала работать редактором. Тогда многие тайны для меня открылись. В Припяти заседала комиссия по ядерной энергетике стран членов СЭВ. Там же проводились заседания МАГАТЭ. Там же собирались директора атомных станций стран Восточной Европы. Как редактор, я присутствовала на многих заседаниях. Немало можно было услышать и на неизбежных по тем временам застольях с водочкой и коньячком. Работа журналиста — работа дипломатичная, я старалась дружить и общаться со всеми. Это уже была другая школа. Если поначалу я узнавала производство, то теперь я узнавала чуть ли не философский уровень эксплуатации станций. А что касается статьи... Скажу так — чистая случайность. Совпадение. Готовилось большое совещание заводов-поставщиков, потому что шел сплошной брак и некомплектность. Я пришла к начальнику управления строительством Василию Трофимовичу Кизиме... Тут отвлекусь: уникальный он человек, личность, один из самых грамотных и интересных людей на АЭС... Пришла я к нему и сказала, что мы сделаем номер специально для поставщиков, покритикуем их, но мне необходимы цифры в полном объеме. На ЧАЭС был информационно-вычислительный центр, где все поступающие конструкции, детали, агрегаты дробно и подробно сводились в единую картину. Никакой журналист, как бы он высоко не стоял в советской журналистско-партийной иерархии, никогда бы не получил доступ к той информации, которую хранили компьютеры ИВЦ. А мне разрешили... пятнадцать минут. Дали распечатки и сказали: «Если поймешь». К тому времени я уже достаточно много понимала. К тому же у меня была хорошая память: я могла зрительно сфотографировать страницу и потом переписать почти без ошибок. Вместо пятнадцати минут я просидела над распечатками полчаса, много выписала, часть запомнила. За полчаса я успела вытащить большой материал. Часть сделала для «Трибуны энергетика».

Насколько это хороший и серьезный материал, я поняла, когда стала печатать его на машинке, — есть такая особенность у слов не писаных, а печатных. Представь себе, когда с одного завода идет до 70% брака — это же катастрофа! Я была наивным человеком, я считала, что этого не может, не должно быть — это же сверхточное производство... Я сделала статью, она называлась «Не частное дело» и понесла по многим газетам Киева. Естественно, ее не брали. Большой объем — а кто такая Ковалевская?! Да и кто, и когда из журналистов писал такую чисто инженерную статью да еще об атомной станции? Но какой же может быть анализ без цифр и фактов... В конце концов отнесла статью в «Лiтературну Україну». Газета шефствовала тогда над ЧАЭС, часто публиковала материалы на уровне «какая это замечательная станция, какие там замечательные грибно-рыбно-ягодные места»... Статью взяли в конце 1985, а вышла она — вот это уже мистика! — 26 марта 1986 года! Хочу сразу подчеркнуть — не было никакого героизма. Я просто не знала, что творю. Не забывай, я была коммунистом, редактором газеты — в общем, человеком системы. Это уже потом из меня стали лепить образ борца... Наверное, это случилось потому, что я сибирячка, характер у меня прямой, натура наивная, да и материал был редкий, точный...

— Итак, статья опубликова. Какая была реакция?

— А никакой реакции. Естественно, на нее обратили внимание в Киеве. Но не в Припяти — в местной газете были статьи и пострашней, но то была газета как бы для внутреннего пользования. Да и статью я сработала по всем канонам советской журналистики: с цитатами из Брежнева, с рассуждениями о соцсоревновании... Другая бы просто не вышла. Рамка была вполне соцреалистическая, а техническая часть по АЭС была разбавлена водой энтузиазма. Что касается соцсоревнования, я, как человек бесконечно наивный, писала, что рабочего надо заинтересовать зарплатой — такой вот капиталистический принцип соцсоревнования предложила...

— То есть в статье ничего резкого не было? Прочитав статью, можно было сделать вывод — там нехорошо. Но никаких диссидентских утверждений — вот, дескать, станция не сегодня-завтра взорвется?

— Нет, суть в другом. Я анализировала строительство АЭС от первого блока до четвертого — как раз строился четвертый. Показывала, как нарастают проблемы, показывала динамику, анализировала. А в конце написала примерно следующее: атомная станция — сложное производство, поэтому все должно соответствовать нормативам, — и строительство, и эксплуатация, но так как этого нет, на станции вполне возможна аварийная ситуация. Слово «авария» произнесено не было. Между аварией и ситуацией, согласись, есть разница. Никаких героических заявлений, никакого набата...

— Люба, но вот ровно через месяц грохнул четвертый блок...

— Нас эвакуировали 27 апреля в 16.00. Вывезли в Максимовичи, километров пятнадцать от реактора. Это преступление, по другому не назовешь. Мы получили дозу в Припяти, потом глотали радиоактивную пыль в Максимовичах. Из зоны нас не выпускали. 9 мая я договорилась с председателем колхоза и буквально сбежала оттуда с мамой, дочерью и племянницей.

— Куда?

— А никуда. В белый свет, как в копеечку. Сначала в аэропорт. Мама улетела в Сибирь в домашних тапочках. Прилетела, а там снег. Я отправила своих и осталась с рублем. За 80 копеек доехала до Киева. Время позднее, идти некуда, звонить некому. Знакомые были, но как же я могла прийти к людям, от моей одежды дозиметры зашкаливало... Ты же помнишь Киев того времени — город одиноких пьяных мужиков. Чтобы не мозолить им глаза, я пристроилась к очереди на такси. Подходила моя очередь, я опять становилась в конец... И тут какой-то незнакомый мужчина узнал, что я из зоны, что мне некуда деться, взял за руку, отвел в гостиницу «Москва», заплатил за трое суток и ушел. Трое суток я сидела голодная в гостинице, отстирывала и сушила свою радиоактивную одежду. Потом пошла в «Лiтературну Україну», и вдруг оказалось, что я многим нужна, что меня ищут...

— А что изменилось, пока ты сидела в гостинице?

— На Западе перевели и напечатали мою статью, а в редакцию «Лiтературної України» позвонили шведы, искали меня. Вообще после аварии мною сильно заинтересовались западные журналисты. Меня ненавязчиво отправили в Дом творчества в Ирпень. Со мной уже была дочь, Яна. Мне оплатили месяц за питание и забыли обо мне. Яна носила хлеб из столовой, я пила чай без сахара. Так я прожила с мая по ноябрь 1986 года. Пришла как-то в Союз писателей и упала в голодный обморок. Тогда Борис Олейник, спасибо ему, взялся за мое трудоустройство, он и с квартирой помог.

— Сегодня у тебя презентация книги «Чернобыль «ДСП». Эта тема началась для тебя после аварии?

— Нет, значительно раньше. Я, между прочим, на военной кафедре пединститута в Нижнем Тагиле получила специальность военную: медсестра по ионизирующему излучению. А после института работала в школе под Алапаевском. И у меня в школе от лейкемии умирали дети. Это были сельские дети. Тогда я впервые узнала, что где-то под Челябинском была авария.

— Это судьба...

— Да, я убедилась, что в моей жизни нет ничего случайного. Жизнь словно подводила меня к этим испытаниям, к этой книге... После аварии со мной беседовал один товарищ из ЦК. Он дал мне «добрый» совет: «Не лезьте вы в это дело, вы и так уже достаточно залезли, вы ничего не докажете». Это меня оскорбило, это меня подстегнуло к работе. Когда я написала первую часть «Чернобыль «ДСП», было понятно, что я ее не опубликую. А вторая часть просто напрашивалась — написать, как авария отразилась на людях. Тогда я на два года засела за изучение медицины. Вторая часть — последствия Чернобыля, медицинские и правовые. Еще скажу — книга вышла тогда, когда она должна была выйти. Сейчас самое время для нее.

— Люба, я слышал, что ты лауреат международной премии по журналистике, чуть ли не единственный лауреат на просторах бывшего СССР. Что это за премия?

— Когда я ее получала, Союз еще был. А предыстория очень запутанная... Единственная западная журналистка, которая отыскала меня в Киеве в начале 1987 года, была Бриджит Кендал. Она работает на Би-Би-Си, очень известна в мире. Она у меня взяла интервью, и на улице, где можно было говорить без подслушки, сказала: «Я тебя не забуду, я тебе буду помогать». После встречи с ней до 1991 года я уже несколько раз была за границей, печаталась в сети университетских журналов, давала интервью и даже участвовала в антиядерной демонстрации в Германии. Какая-то известность на Западе у меня уже была. Осенью 91-го года получаю письмо на английском языке. Оно у меня лежало неделю непрочитанным, пока знакомый не перевел. «Люба, — говорит, — тебя в Америку приглашают, более того, ты какую-то премию получаешь». И звонок из американского посольства: «Чего же вы ждете, вам надо поставить визу и улетать, вам уже билет куплен». Я и полетела.

Оказывается, в Вашингтоне есть такая «Международная женская журналистская организация». Достаточно элитарная. Там такие зубры от журналистики, как, например, Джуди Вудруф или Сюзан Кинг. Премия называется «За мужество в журналистике». Дают тем, кто пишет на опасные темы, кто рискует. Рекомендацию мне дала Бриджит Кендал. Кто-то заплатил за меня взносы. Англичане собрали и дали на конкурс мои материалы. Я об этом узнала только в Вашингтоне. Вместе со мной получала премию филиппинка Маритас Витаг. Я жила в огромном номере, в шикарном отеле напротив Белого Дома. Машина, переводчик. Писала два варианта своего выступления на вручении премии. Первый не прошел цензуру. Хотя эту цензуру можно просчитать — Вашингтон, 200 человек приглашенных, конгрессмены, пресса. Надо соответствовать. Американцы любят эти игры. Когда попала на трибуну, я, конечно, тут же нарушила этикет и не стала говорить по бумажке. Сказала приблизительно следующее: «В Советском Союзе по военной специальности меня готовили для ядерной войны с Америкой. Тем приятнее мне сегодня, что именно Америка, американские журналисты награждают меня премией, как человека, который борется с ядерной смертью». Сорвала овацию. Американцы — а они народ очень непосредственный — кричали мне, что я буду богатой и знаменитой. Остается ждать, когда это сбудется (смеется).

— Это 1991 год?

— Октябрь 1991-го. До вручения премии была в гостях у Кэррол Симпсон, она известный телеобозреватель. У нас возник спор. Американцы на Горбачева возлагали большие надежды, а Ельцин им не нравился. А я возьми и скажи: «Давайте заключим пари — время Горбачева заканчивается, Ельцин начнет новый год». Брякнула по наитию. Приезжаю домой — на тебе, Союз развалился, Горбачев ушел...

(Е.Т.: Я побаиваюсь «наития» Ковалевской. Но если она однажды скажет, что Украина скоро будет богатой и процветающей европейской страной, я ей тут же поверю. Она редко ошибается.)

http://www.zerkalo-nedeli.com/nn/show/56/4284/

ЗЕРКАЛО НЕДЕЛИ № 43 (56) Суббота, 28 Октября - 3 Ноября 1995 года
ПОМОГИТЕ РЕБЕНКУ УМЕРЕТЬ!
Любовь КОВАЛЕВСКАЯ

Не помню, кому принадлежит гениальная фраза о том, что самое определенное в мире - смерть, самое неопределенное - ее час... Но до последних своих дней не забуду, как, бессильная перед обстоятельствами, чиновниками и врачами, совершенно отчаявшаяся, выкрикнула страшную просьбу: «Помогите ребенку умереть!»

Нет-нет, узнав о болезни дочери в семье своих хороших знакомых, я покорно пошла по уже проторенному пути, умоляя всех помочь. Я так и говорила: «Помогите ребенку!»

Иван ЧЕМЕЗОВ, отец:

«...В месяце апреле как будто есть что-то роковое... У нашей дочери на спине появилась небольшая шишка. Мы забеспокоились и обратились к врачу. Нас заверили, что это липома, обыкновенный жировик, который надо удалить, но повода для тревоги нет. Мы поверили... И время стало работать против нас, против нашей дочери - опухоль начала расти и уплотняться. Когда ребенку сделали операцию, то оказалось, что метастазы уже пошли по всему телу. Оля спрашивала: «Я заболела, потому что мы жили в Припяти?», «Это из-за аварии?», «Я выздоровею?» Только на последний вопрос мы отвечали «да!»

Началась борьба за жизнь дочери. Мы метались по различным чернобыльским организациям и фондам, по клиникам и институтам... Но это была напрасная трата сил и нервов: круг не разомкнулся. Мы не просили ничего сверхъестественного - обычных консультаций: что делать, как помочь облегчить страдания, какие нужны лекарства. У Олечки отказали ноги, не работали почки, увеличилась печень, начались боли в позвоночнике. Что делать! Мы не врачи, не специалисты... Понял я и еще одну страшную вещь: чем больше у человека горе, тем беззастенчивее и беспощаднее вымогают у него деньги, буквально заглядывают в руки, хотя прекрасно знают, что ничем не могут помочь. Но они знают другое: родители снимут последнюю рубаху для спасения ребенка. Я столкнулся с десятком таких же родителей, не теряющих надежды до последнего, которые знают все таксы за услуги врачей и медсестер, все расценки за любую мелочь, за каждое движение, сделанное врачом, хотя это его прямые обязанности, хотя давалась клятва Гиппократа... И только два исключения из этого порочного правила!»

Я тоже знаю это правило и таксы клиник, расценки ВТЭКов за вторую и третью группы инвалидности, но, к счастью, еще больше знаю исключений, то есть порядочных людей. Хотя... я тоже согласна платить (ни открыто, ни намеками никто и никогда не вымогал у меня взятку, что, впрочем, естественно, учитывая мою профессию). Но не за прямые обязанности медработников и не за то, что жизнь тяжела до отвращения и для врачей, и для больных. Нам всем не хватает средств на эту жизнь, сил на эту жизнь, а порой - и доброты. Помню я и о том, что врачей мало, а больных... И я готова платить за дополнительные услуги, за комфорт и удобства, за выхаживание своих близких, за «неуставные» отношения в больнице между мною, немощной или беспомощной, и лечащим врачом, знающим, как мне помочь сверх отпущенного на меня времени, сверх отпущенных на меня средств. Бесполезно в таком положении клеймить государство, обобравшее тебя до нитки и бросившее на произвол судьбы. Нужно искать выход самому, спасать себя самому, пока еще есть время для спасения. Но я не хочу и не буду оплачивать врачебную ложь или врачебную беспомощность, более того - неспособность сделать элементарное.

Иван ЧЕМЕЗОВ:

«Нас выгоняли из больницы... умирать домой. Но у дочери были такие сильные боли, что она кричала нечеловеческим голосом. Нужны были обезболивающие средства, которые имеются только в клиниках. Ей всего 13 лет, а она испытывала такие страшные муки, которые не под силу и взрослому. Через добрых людей мы достучались до Минздрава - и нас оставили, выделили отдельную комнатушку. Мы все делали сами: чистили печень, желудок, врачевали пролежни. Мы перечитали гору медицинских книг и справочников в поисках ответов на вопросы, которые задавали врачам впустую. Никто в отделении, даже заведующая, не мог поставить катетер! Жена сходила в реанимационное отделение, где ей показали, - и у нее все получилось с первого раза. Она за неделю научилась всему! А я бегал по городу в поисках лекарств, ваты. Все нужно иметь свое...»

Все нужно иметь свое, даже время для собственного спасения. С чего оно начинается? С попытки пострадавших добиться связи заболевания с катастрофой в Чернобыле, то есть с ионизирующим излучением. Вся сложность заключается в том, что радиация не порождает каких-то особых заболеваний: болезни сердца или сосудов можно нажить и на уединенном острове среди природы. И послечернобыльский рак ничем не отличается от дочернобыльского. И все же течение (измененное) привычных болезней, возраст больных и т.д. позволяют определить, когда заболел человек и почему.

Я специально не касаюсь лучевых катаракт, лучевых болезней и тому подобного, которые сами по себе - доказательства. Для Оли Чемезовой уже никакая связь не имеет значения. Но она важна для ее родителей. Как важна и для тех пострадавших, чьи многочисленные заболевания НЕЛЬЗЯ вылечить. Человек должен жить с ними и работать с ними. А если работать с ними невозможно? Остается единственное: уйти на пенсию по инвалидности, чтобы иметь хотя бы гарантированный кусок хлеба и время для восстановления сил после нагрузок. И когда большой специалист из ВТЭКа продает вторую группу за пятьсот долларов относительно здоровому человеку, то это равнозначно покушению на убийство действительно пострадавшего, на его возможность продления жизни.

Похоже, скоро в Украине будут жить одни инвалиды - настоящие и мнимые. Но проблема в другом: инвалидами становятся пострадавшие от Чернобыля дети, и если ребенка НЕЛЬЗЯ вылечить, то есть сохранить его полноценное будущее, то общество обязано потребовать закона о детях, в частности, дающего им право на самосохранение, на продление жизни через безоговорочное получение инвалидности и государственной пенсии. Нельзя перекладывать ответственность за будущее Украины только на плечи сегодняшних родителей. Они тоже разные... Недавно мне с моими иностранными коллегами бабушка хотела продать четверых внуков, потому что их мать пьет, а ей они без надобности. Недорого просила.

Женя ДУДАРОВА, 13 лет:

«...Я ходила к Оле в больницу и гладила ее по спине, она меня об этом просила. У Оли были страшные боли, и она беспрерывно кричала, просила, чтобы ей помогли. Мы не могли помочь... Врачи отказывались колоть морфий, говорили, что у них мало и они не могут все израсходовать на одного умирающего... Но я до последнего надеялась! На чудо тоже. Но эти боли... Любой звук, даже шорох причиняли Оле боль. Но она не теряла сознания».

Иван ЧЕМЕЗОВ:

«...Нам говорили, что дочке в качестве обезболивающего колют морфин, но облегчения не наступало, и она беспрерывно кричала... Девочка ни минуты не отдыхала, глаз не сомкнула за целую неделю... Случайно выяснилось, что ей кололи анальгин с димедролом. Когда честный медработник уколол морфин, ребенок спал пять часов...»

Именно в один из дней беспощадных болей девочки, но до укола морфина, и выкрикнула я третье слово в великой фразе: «Помогите ребенку!» И было это слово «умереть...»

Я никогда не жила иллюзиями и не относилась к кисейным барышням, у которых появление пятнышка на воротничке (как результат птичьего полета) поднимало из глубин души высокие мысли о нравственности и безнравственности воробья и философский вопрос: летать или не летать? Я знала о безнадежности Олечки с той самой минуты, как увидела результаты гистологии и диагноз: рабдомиосаркома - злокачественная опухоль на мышечной ткани. Это - в конкретном случае. А вообще саркома - это опухоль на различных типах соединительной ткани: эмбриональной (мезенхимома), костной (остеосаркома), мышечной (миосаркома).

Прошло почти десять лет после катастрофы - наступает время хосписов, специальных домов для онкобольных, естественно, безнадежных, где их готовят к смерти, достойной человека, учат не бояться причиняемого ее приближением уродства, коверкающего тело в результате страшных болей. Но в хосписах умирают без боли, в них не жалеют ни морфина, ни морфия. На Западе, в Англии или в Америке, это не богадельни, не больницы с пустыми белыми стенами и закупоренными окнами, а места жительства от начала боли до... В России тоже появился хоспис, а может, уже несколько. Но наше дорогое государство независимо от нашей боли, от нашей убийственной жизни и мучительной смерти, некрасивой для глаз. Раньше о смерти онкобольных и говорить было «неприлично» именно из-за растерзанности их невыносимыми болями в последние недели жизни. Может, и сегодня в Украине незыблемо это правило «приличия»? А может, нужно пожалеть это государство, которое корчится в своих конституционно-правовых муках на высоте воробьиного полета, иногда сбрасывая на шеи граждан что-нибудь мудреное, отработанное, типа приватизационных сертификатов, которые чувствуешь по запаху, но не видишь, не ощущаешь в руках.

Но Бог с ними, со взрослыми. Я - о детях! О детях, которых сегодня хотят продать, или которые умирают в таких нечеловеческих условиях без лекарств. Не для лечения - для облегчения страданий. Я хочу со своей дочерью вложить ваучеры в хоспис для детей! Убеждена, что так же поступят сотни тысяч в Украине. Не дай Бог переживать своих детей! Но если обстоятельства беспощадны, давайте хотя бы попытаемся отвоевать право на достойную смерть... детей, приватизируем смерть, если не владеем жизнью.

Женя ДУДАРОВА:

«Мы с Олей дружили с раннего детства, можно сказать, с пеленок. Вместе ходили в один детский сад в Припяти, в одну школу к одной учительнице, имели одно увлечение, одну страсть - музыку, вместе хотели поступать в консерваторию. Оля была необычайно талантлива. В 1993 году она заняла второе место в Украине. Играла Моцарта... Мы с ней ощущали себя сестрами. Одним целым. Не могли друг без друга.

После операции она почувствовала себя лучше, но только на три дня. Ей трудно было играть на фортепиано, но она все равно играла, хотя очень расстраивалась. Очень хотела побыстрее поправиться, отпраздновать свой день рождения, свое четырнадцатилетие, 23 сентября. Но ее не стало 3 августа. А мне так трудно поверить в Олину смерть.

В последние дни она, наверное, догадывалась или чувствовала, что умирает... Хотела побыстрее умереть, чтобы избавиться от болей. И тут же говорила, как хочет жить, беспокоилась, как я буду жить на свете без нее... Я не знаю, как я буду жить без нее».

Я тоже не знаю, как я буду жить после сотворения этой статьи, великая и страшная суть которой вместилась в три слова: «Помогите ребенку умереть!»

Автор: 
Любовь Ковалевская

Отправить комментарий

Содержимое этого поля является приватным и не будет отображаться публично.
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Доступные HTML теги: <a> <em> <strong> <cite> <code> <ul> <ol> <li> <dl> <dt> <dd> <img> <h3> <b> <i> <u>
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Подробнее о форматировании

CAPTCHA
Символы на картинке
Image CAPTCHA
Enter the characters shown in the image.