Обзор сайта


Партнеры проекта
Торговый портал TATET.ua
Платформа магазинов TATET.net
Мир путешествий с way2way

Опрос

Нужно ли удалить граффити в Припяти?:

Чернобыль. Латвийский полк. Двадцать лет спустя.

«Я поехала в Чернобыль не на экскурсию. Теперь я могу сказать всю правду: в нашем латвийском полку ликвидаторов один за другим повесились двое человек. И ЦК КПЛ приказало остановить эпидемию самоубийств. Женщинам ехать и не предлагали, но за два дня до вылета в Боровичи я случайно встретила на остановке Улдиса Берзиньша, поэта, который согласился лететь — единственный доброволец. И поняла, что нужно и мне. И нигде и никогда я не чувствовала себя в такой мере Женщиной, как там, на этой атомной войне», — писатель Марина КОСТЕНЕЦКАЯ вспоминает осень 1986 г., шестой месяц после Катастрофы.

Рассказывает Марина Костенецкая:

«На обратной стороне этой фотографии были автографы трех вертолетчиков, которые первыми по команде соответствующей государственной структуры поднялись в небо над взорвавшимся блоком, чтобы представить наземным спасательным службам и — главное! — на стол Политбюро ЦК КПСС снимки с реальной картиной происшедшего. В первые же часы катастрофы этот снимок видел Горбачев, который сейчас утверждает, что ничего не знал о масштабах разрушения…Как снимок попал ко мне? После передачи о Чернобыле, где я говорила с доктором Андрисом Юнгой, мне позвонила радиослушательница и представилась как физик-ядерщик, которая в Чернобыле после катастрофы проработала четыре года. Само собой разумеется, потом мы с ней не раз встретились и в эфире, и просто у меня в кабинете. Ее имя Лидия Журавлева. Она в 1963 году окончила в Риге ЛГУ по специальности физик-ядерщик, после чего 22 года проработала в подмосковном городе Дубне, где находился научно-исследовательский ядерный центр СССР. Когда в Чернобыле рвануло, ей добровольно-принудительно предложили перевестись на работу из Дубны в Чернобыль. Что она и сделала. Лидия показывала мне множество уникальных документов, связанных с утаиванием правды о масштабах катастрофы, но как самый дорогой сувенир принесла эту самую историческую фотографию, которую ей лично подарили первые поднявшиеся в небо вертолетчики. Лидия и сегодня живет в Риге (после распада СССР вернулась в Латвию, где у нее тогда еще была жива мать), по специальности, конечно, не работает, но как живой свидетель обладает информацией уникальной...»

Когда рвануло, со всего Советского Союза призывали так называемых «партизан» — резервистов на ликвидацию последствий аварии. От Прибалтийского военного округа, позже он назывался Северо-западный, куда входили Латвия, Литва, Эстония и Калининградская область, было поставлено три полка и несколько батальонов, от Латвии — отдельный полк. От Латвии ликвидаторами через эту мясорубку прошло около шести тысяч человек. Из них на сегодняшний день три тысячи — то есть 50% — имеют инвалидность, 600 человек имеют частичную потерю трудоспособности, и пятьсот — то есть каждый двенадцатый — уже не среди нас...

Призывали мужчин в возрасте от 20 до 35 лет, сейчас старшим где-то под пятьдесят.

Наш полк — палаточный городок — стоял в 30-километровой зоне. Занимались самыми грязными работами по дезактивации. Тогда еще никто не понимал, что надо делать, чего делать нельзя... Вплоть до того, что зачем-то в самой Припяти снимали верхний слой почвы. Куда его вывозили? Ни на же Марс, ни на Луну...

Людей брали чуть ли не с работы. Знаю такие случаи: врач пришел на работу вести прием, его забирали, увозили на сборочный пункт. Ни позвонить жене (мобильных телефонов в СССР не было), ничего. Но когда отправляли эшелон, кто-то прорвался к телефону-автомату, успел позвонить и дать двадцать адресов своих бедолаг-товарищей, чтобы женам перезвонили, что мы едем в Чернобыль. Мы не вернулись домой с работы, но мы живы! В основном, брали шоферов-механизаторов и высококвалифицированных врачей. Потом они тоже грунт лопатой разбрасывали, потому что врачи там не нужны были...

8 мая началась мобилизация, а 12 мая уже развернули свой полк. Хотя, еще на третьи сутки аварии (29 апреля) телевидение СССР сообщало, что разрушений нет, жертв нет, радиации нет. Хотя через час (после катастрофы — ??) из Киева был вызван вертолет, который кружил над местом взрыва, сфотографировал, и эти фотографии представили в Политбюро ЦК КПСС, С этим вертолетчиком меня потом судьба свела... Так что, все все знали, пусть теперь Горбачев не рассказывает сказки.

Нам сообщают, что все в порядке, по радио гремит песня «С тобой, Чернобыль, вся страна!» И вот начало октября... Я стою у Матвеевского рынка в одинадцать вечера на троллейбусной остановке, возвращаюсь с дня рождения подруги. Подходит ко мне поэт Улдис Берзиньш. Как сейчас помню, суббота. И говорит: «Марина, хочешь лететь в Чернобыль в понедельник?» Я думаю: то ли я выпила, то ли он пьяный... И объясняет. Оказывается, в эстонском полку резервисты подняли бунт. Эстонцы всегда более радикальны. Когда их призывали на сборы, обещали максимум два месяца. Прошло почти пять. И их не сменяют. И цинично говорят: вы уже испорчены, не будем портить следующих молодых мужчин. Вам детей уже не иметь и так далее. Эстонцы подняли бунт, избили свое руководство, построились в колонну и маршем отправились на вокзал. А что происходит в соседнем латвийском полку? А у нас повесился солдат. Через пару дней повесился врач. У врача в гимнастерке нашли предсмертную записку. Он понимал, что он получил и как болезненен будет уход. После этих двух случаев суицида тревогу забило наше ЦК. Срочно нужно поднимать моральный дух, потому что может пойти эпидемия суицидов. Осень, депрессия. Как? Спустить разнарядку Союзу писателей: составить библиотеку самых знаменитых писателей с автографами, и три человека живьем должны были ее доставить в эти болота, в Латвийский полк, и сказать, что «с тобой, Чернобыль, вся страна!». Добровольцы. Книги все подписали, а вот шаг вперед сделал один Улдис Берзиньш, поэт. Вторым стал Андрис Спрогис, в тот момент редактор газеты Союза писателей «Литература ун максла», теперь главный редактор «Латвияс Вестнесис». Его обязали по партийной линии. Третьего не нашли. Лететь в понедельник. И вот Берзиньш встречает Костенецкую на троллейбусной остановке (женщинам вообще не предлагали). Понимаете, в то время я была очень популярным писателем, и я поняла, что если на том болоте появится женщина, это будет то, что нужно. Берзиньш сказал: «У меня двое детей, больше мне не надо». Я сказала: «У меня нет, уже и не будет». У меня тройка была по физике, но чего-то я понимала. Мы не верили тому, что говорили по радио, но понимали: эти люди сейчас спасают планету. Может, я говорю сейчас слишком красивые слова. Но я отчетливо понимала, куда я еду. Не на экскурсию...

За воскресенье ЦК Партии мне оформило документы, командировку. И в понедельник утром с военного аэродрома личным самолетом командующего округом вместе с очередной сменой резервистов мы прилетаем в Чернобыль. Когда заходим на посадку, видим пустые, вымершие деревни. Приезжаем в полк, дарим книги, жмем руки. При виде Костенецкой у них отвисает челюсть.

Я там провела три дня. В тот момент в полку было около тысячи мужчин. И вечером за чаем я спрашиваю: «Ну, я, наверное, тут одна женщина?» А они отвечают: «Нет, две. Еще собака есть, она женского пола». Я чувствовала такую гордость! Нас было две дамы, и к нам относились как к продолжательницам жизни на Земле. Я это ощутила там, на атомной войне, в этом лунном пейзаже. Когда людей эвакуировали из Припяти, домашних животных взять не разрешили. Собаки бежали за автобусами, пока хватило сил. Потом они вернулись в Припять, и туда была вызвана команда егерей — отстреливать. Наши там были тоже, это тоже была работа наших резервистов, и у людей рука не поднималась, люди сходили с ума, когда видели собачьи глаза. Так вот, они эту суку не смогли убить... Кажется, она была беременная в тот момент. Так вот, ей лучшие куски доставались, а что касается меня... Спали мы в медсанбате, было уже холодно — осень. Буржуйка топится всю ночь. Дневальный на цыпочках все время подбрасывает дрова. Конечно, я не сплю, только смежены веки, такое напряжение. Спим в пальто, какие-то байковые одеяла сверху. И к утру, когда уже совсем холодно, смотрю, дневальный снимает свою шинель, остается в гимнастерке, накрывает меня. Я чувствовала себя в это момент Наташей Ростовой. Никогда в жизни я не чувствовала себя женщиной в такой мере, как в этой палатке.

И как-то, пару лет назад мне на радио позвонили, и женский голос сказал: «Вы не можете объявить по радио, что тогда-то состоятся похороны доктора Сереброва. Он — чернобылец. Я его дочь. И когда он уже умирал, слушая вашу «Домскую площадь», он всегда повторял: «Марина, Марина, мы ее укрывали шинелями.» Высшего ордена для меня не может быть! Понимаете, не он, наверное, меня укрывал шинелью-то, но теперь вы понимаете, почему я тогда, на остановке сразу решила: надо ехать!

Нет уже доктора Сереброва, доктора Бегина. А наш начальник медицинской роты доктор Андрис Юнга... Два года назад я пришла наконец в Центр радиологической медицины встать на учет со своим больными ногами. Меня спросили, где я была эти 18 лет, но я сказала, что мне было неудобно, я ведь была там всего три дня. Как документ, что я была там, я принесла свою статью, которая называлась «Будни Чернобыля. Осень.» Начиналась статья так: «Доктор Юнга, что вы делаете на этом страшном болоте? Вы — детский врач? Вы — такой ярко выраженный интеллигент. Доктор Юнга, вы ведь не умеете командовать!» Врач, прочитавшая это, говорит: «Юнга? Месяц назад он тоже встал на учет.» Находит его карточку — телефон не указан, есть только адрес: Иецава. Достаю машину, еду туда, приезжаю поздно вечером. Дверь открывает жена, меня не узнает, думает, наверное, какая-то бабушка его пациента, он ведь и сейчас педиатр. Влетаю в кухню: сидит доктор Юнга, совершенно седой, красавец-мужчина, интеллигент. Добрый, умница. Сидит. У стены костыли, и отстегнут протез... У меня был с собой «репортер», но, конечно, ни о какой записи не могло быть и речи. Я только и смогла сказать ему: «Наше братство свято.» А он только и мог ответить: «Да, и я уже не тот...»

Конечно, мне нужно было видеть все, не только полк. Долго не соглашались, но я сказала: если я хватила, то я хватила уже здесь, в 30-километровой зоне. Какое моральное право я буду иметь писать об этом, если я не поклонюсь тому месту, где это произошло? Нас сажают в «бобик» на заднее сиденье, предупреждая, чтобы мы нагибались, когда будем проезжать блокпосты. У нас на стекле пропуск, годный всюду. И так, пригибаясь через каждые сто метров, мы приезжаем на станцию Чернобыль. А я знаю, что из нашего полка, как и из других полков, вызывали добровольцев сбрасывать куски спекшегося графита с крыши Третьего блока. Из нашей медицинской роты было шестеро добровольцев — все русские фамилии. Их уже нет среди нас. Потом уже не спрашивали, посылали так. В тот же день вечером их привезли оттуда, с крыши, со страшной рвотой. Отправили в Киевский госпиталь, а оттуда через день назад, в полк с требованием срочно демобилизовать и отправить домой. Кто в Латвии будет спасать, как спасать, никто не знает, но в Киеве все переполнено.

В первый день на крышу посылали на две минуты, потом на одну, потом на двадцать секунд. В стальных пластинах. Радиация была 2000 рентген. Тогда у Юнги была информация: 1700. Но это знал только высший командный состав. Я спросила у Юнги, понимали ли они, куда идут. «Наверное, понимали, потому что брали у них адреса близких. И мы говорили им только: там много неизвестного..»

Сначала убирать это все пытались японской техникой, купленной за огромные валютные деньги. Техника сдохла. И оранжевые роботы так и стояли там на крыше — я видела. Я поклонилась этой крыше. Села в машину. И полковник, нас сопровождавший, померил нас дозиметром и сказал только одно: «Хорошие у вас сапожки (новые итальянские, тогда таких было не достать!), но, пожалуйста, не выбрасывайте их на помойку, чтобы кто-нибудь не подобрал, а заройте где-нибудь в лесу.» Что потом я и сделала.

А потом мы поехали в Припять. Город под луной. Ночь. Ни одного огонька. Ни одного фонаря. И двухметровая нескошеная трава. Город обнесен колючей проволокой под напряжением — от мародеров. Все равно, их там было до черта, но это другая история. И вдруг на человеческие голоса выходит кошка. У меня первая реакция: взять, схватить, привезти домой. Спасти! Она вышла на мой голос. А меня полковник бьет по руке: не смей, это смерть! Та сука, о которой я рассказывала, тоже ходила-разносила радиацию Но курок никто не мог нажать.

Это все детальки такие, но которые говорят больше, чем цифры. И когда сегодня МАГАТЭ говорит, что Чернобыль был совсем не так опасен, это бред сивой кобылы. В одной Латвии — три тысячи инвалидов и пятьсот молодых мужчин в могиле. И это только ликвидаторы. Другое дело, что сейчас надо обелить ядерную энергетику, усыпить общественное мнение европейцев и всего мира. Атомная энергия, она дешевле, энергетический кризис на планете есть, и нужно, чтобы забыли, что был Чернобыль. Это мое глубокое убеждение!

Вспоминаешь, как это все было... оригинально. Когда мы возвращались, нам колеса мыли-мыли. Стиральным порошком. А я смотрю, куда вода стекает. В кювет, выложенный дефицитным тогда полиэтиленом. Дальше по кювету — в колодец. А дальше куда? В нашу планету! Куда же еще? Вся эта чушь, эти ПУСО (Пункт ускоренной санобработки)! А когда полк возвращался в Латвию. Велели взять с собой все. До последнего шприца. Там, в Чернобыле, нельзя было оставить. Закопали у нас в Балдоне, в бетонные ямы. Всю технику привезли. Свезли в ангар, через день этот ангар стал излучать такие волны, что всем машинам на лобовое стекло написали минимальную радиацию, поменяли все паспорта и раздали обратно по колхозам. А через несколько лет тракторист, который и в Чернобыле-то не был, вдруг умирает. Почему, отчего? Никто не знает. Вот в чем преступление.

Я все видела. Нам показывали образцово-показательные могильники: стоят тысячи автобусов, тысячи «жигулей» — новеньких! Сжигать нельзя — радиация поднимется в небо, закопать нельзя, стоят так. Красиво, рядами, за колючей проволокой. Нам говорят: на вечные времена. И что? Все это потом появилось на черных рынках. Могильники вещей, свезенных из домов. То-то, думаю, в нашем «бобике» такой красивый ковер лежит... Из того же могильника. Не знаю, где я больше схватила: на станции или от этого ковра.

Было ли это обманом, цинизмом, или и впрямь люди не очень и знали, что и как... У нас в полку, например, солдаты жарили боровики размером в суповую тарелку. Крепкие, червь не лезет. Вот такие! Объясняй не объясняй: надоела каша с тушенкой! Сливы ели — запретный плод, прямо с ветки... Что-то знали, чего-то нет, а может, уже было все равно.

Статьи мои потом проходили цензуру — обычную, Главлита, и военную. Кончено. Сказать в этой статье все, было нельзя. Например, почему я там оказалась. Все повторяла: героизм, героизм. Сейчас даже немного стыдно читать. Но было все равно важно сказать сквозь строки, что это не так, как сообщала нам официальная пресса. И мне в Латвии это на тот момент удалось, может, лучше.

Потом уже, в эпоху гласности, правда пошла. В Верховном Совете СССР, в 1989-1990 г. я работала в комитете ветеранов и инвалидов. Мы разрабатывали закон о чернобыльцах. И кто-то должен был поехать на место. И наш начальник маршал Куликов, автор Варшавского договора ( у нас каждое утро начиналось с «куликовской битвы»), сказал мне: «Вы же там уже были.» И я поехала. Тогда я была там две недели. Побывала и Припяти, и в брошенных деревнях. Входишь в избу: заплесневевший суп еще на плите стоит... Детские игрушки разбросаны... Потом к нам присоединился министр здравоохранения Украины. В небольших городах, селах были встречи министра с народом, когда матери были готовы его разорвать на куски, кричали: что делать, у детей щитовидка увеличена, а он повторял: принимайте йод! Ездили по больницам, видели умирающих через три года детей...

Это было осенью 1989 года, а весной 1990 г. журналисты хотели провести 24-часовой телемарафон, посвященный Чернобылю. Готовились-готовились, но председатель Комитета по теле- и радиовещанию запретил. И тогда ко мне как к депутату обратились московские чернобыльцы, и я написала запрос на своем депутатском бланке и на одном из заседаний вручила его Горбачеву. И уж не знаю, сам ли он звонил в Комитет, но марафон разрешили. И впервые появилась какая-то настоящая правда. Помню, в студию позвонили, чтобы рассказать о только что умершей в больнице девочке.

И помню еще, как в Шестой больнице, где умирали чернобыльцы, в том числе, наши пожарные, один чернобылец объявил голодовку в знак того, что ему не давали инвалидность. Было запрещено связывать ухудшение здоровье с Чернобылем: подумаешь, анализ крови плохой. Бывает! Это ты гриппом переболел! Он вызвал из программы «Взгляд» Владислава Флярковского. Только фиг тебе его в режимную больницу пропустили. Единственный, кто мог открыть любую дверь тогда, — депутат Верховного Совета СССР. Я с депутатским мандатом пришли, и врачи были вынуждены нас пустить со всей съемочной группой. И мы брали интервью у этого чернобыльца. А потом врачи мне сказали: это еще не самый страшный случай...

Государство скрывало масштабы трагедии всеми силами. Тогда — в 1989-м, в 1990-м, сразу после Чернобыля, можно было многое сделать. Мир предлагал помощь, весь мир рванулся, не только из сострадания, но и по эгоистическим соображениям: чтобы себя защитить, чтобы скорее построить саркофаг. Но наши уверяли: у нас ничего страшного, нам ничего не нужно мы сами. Помню, еле-еле пустили в СССР американского врача, который делал пересадку костного мозга пожарным. А потом деньги и СССР кончились.

Я часто встречаюсь с чернобыльцами, и они говорят: ну, что случилось — случилось. Здоровья не вернешь. Пусть просто люди знают и тихо скажут спасибо.

Справка

По закону, чернобыльцы в Латвии имеют право на пять лет раньше уйти на пенсию. Вопрос о льготах и компенсациях — в компетенции самоуправлений. В Риге действует бесплатный проезд на общественном транспорте и на электропоездах. Есть право на бесплатные медикаменты, но реально их получают бесплатно, лишь пока лечатся в больнице. Есть добавка к пенсии в размере 45 латов. И раз в год бесплатное санаторное обслуживание в течение месяца.

Автор: 
Анна Строй

Отправить комментарий

Содержимое этого поля является приватным и не будет отображаться публично.
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Доступные HTML теги: <a> <em> <strong> <cite> <code> <ul> <ol> <li> <dl> <dt> <dd> <img> <h3> <b> <i> <u>
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Подробнее о форматировании

CAPTCHA
Символы на картинке
Image CAPTCHA
Enter the characters shown in the image.